Поэма «Москва — Петушки» и мультипликационный фильм «Ёжик в Тумане»
Существует литературная, культурная, религиозная традиция или даже не традиция, а такой способ осмысления путешествия как некоей духовной практики. Оно сложилось ещё в древнейшие времена, когда к далеким храмам, например к Дельфам, шли странники, чтобы получить пророчество, которое решило бы их судьбу и даже ещё раньше, за тысячи лет до нашей эры, когда любое путешествие было сопряжено со множеством опасностей, а человек, совершивший его окружался почётом, но не будем углубляться так далеко. Средневековье и новые мировые религии развили представление о путешествии и придали ему особый духовный статус: в средние века появились сообщества странствующих монахов и дервишей, и простых странников. Конечно, в разных странах и конфессиях отношение к путешествию выражалось по разному: западное христианство, мне кажется более подвижным, чем восточное, но не в этом суть. На протяжении тысячелетий преодоление пути: посещение святых мест, мест, где хранились реликвии связанные с именами святых, было овеяно особым ореолом, оно было особой духовной практикой. И это представление сохранилось и в ХХ — м веке. В совершенно казалось бы разных произведениях.
Между поэмой «Москва — Петушки» и мультипликационным фильмом «Ёжик в Тумане» огромная разница, это и не надо объяснять. То есть можно, конечно, найти какое-то сходство: ежик идёт к медвежонку с узелочком — гостинцем (малиновым вареньем) и Веничка везёт в чемоданчики гостинцы. Можно найти и условное подобие между канделябрами, которые зажигает камердинер Пётр, и веточкой со светлячком, которую несет Ёжик; между эринниями с Евтюшкиным, пролетающими по вагону в поэме и проносящимися мимо Ёжика листом и летучей мышью и т.д. Но это на самом деле совершенно не важно. Главное, что объединяет оба произведения — состояния странничества, в котором находятся герои произведений. Это отношение к пути как к особой духовной практике, к особому пространству. Мир, и пространство, которое преодолевают герои — мир не вполне реальный, точнее он иначе реален, это реальность иного уровня: реальность за пределами земной жизни. Реальность, в которой для героев оказывается возможен непосредственный контакт со сверхъестественным: для Венечки — это Бог в синих молниях, ангелы, дьявол, для Ёжика — «кто-то». Конечно «кого-то» не обязательно толковать как просто некую рыбу, без особого религиозного аспекта, но вообще-то и проза Козлова и мультипликация Норштейна предполагает именно религиозное толкование. У Козлова в сказках религиозный мотив даже более очевиден, там звучит утешительная сентенция про то, что существует кто-то невидимый и это просто надо знать. «Ёжик в тумане» — не первый мультипликационный фильм, в котором Ю. Норштейн обращается к религиозной тематике. В сделанном совместно с Ивановым-Вано фильме «Сеча при Керженце», на музыку Н.В. Римского-Корсакова, он использует русскую средневековую иконопись и фрески, правда свобода их использования граничит с кощунством: из фресок духовного содержания строится всё же вполне светское повествование. В «Ёжике в тумане» же всё более скрыто но и более интересно: рыбья форма «кого-то» вполне соотносится с религиозным содержанием этого персонажа. Рыба — древнейший символ Иисуса Христа. Хотя то как Ёжик встречает некто скорее напоминает уж пардон за возвышенность метафор пророка Иону, конечно, не во чреве кита Ёжик доставлен на землю: его скорее подвозят, ну не в этом дело. Символика проглатывания речным или водным чудовищем и символика путешествия по реке — воде, в частности путешествия в колыбели, в корзине, как о том писал В.Я. Пропп — близки: они обозначает инициацию: смерть и воскрешение: пребывание пророка Моисея в корзине у реки символизирует именно это и ёжик. упавший в реку плывёт на спине, будто в колыбели. В каком-то смысле всё пространство, которое преодолевает Ёжик — пространство смерти, а «кто-то» доставляющий его на берег — бог, воскрешающий человека. Отчасти символика смерти выражается даже в деталях: те же можжевеловые веточки, а их Ёжик несёт Медвежонку, традиционно сжигаются на похоронах. Да и всем хвойным приписывается некая связь с потусторонним миром, даже сейчас следы похорон отмечают еловыми лапами. Такой же путь по ту сторону жизни совершает и Венечка. Точнее он так же пребывает какое-то время в состоянии промежуточном между жизнью и смертью. И совершенно не важно, благодаря чему герой Ерофеева и Норштейна оказываются в этом промежуточном состоянии: благодаря алкоголю или природному явлению — туману. Значимо само нахождение и движение в ней. Символика железной дороги в каком-то смысле наследует символику реки- пути, и иногда в культуре эта связь железной дороги и воды и дороги в иной мир ощущается чётче иногда нет. Очень заметна связь символики железной дороги и воды в прекраснейшем фильме Дж. Джармуша «Мертвец», где процесс ухода героя из жизни по сути уже обозначен вначале путешествием на поезде, и кочегар говорит ему, что движение на поезде подобно движению на корабле, а завершается всё смертью героя в лодке. Путь Венечки — попытка вырваться из области смерти к жизни- в Петушки жизнь означает самый пухлый младенец в мире, знающий букву «ю». Даже рассуждают Ёжик и Венедикт похоже. Ёжик, упав в реку, решает: » пускай река сама несёт меня » и Венечка пытается «отдаться потоку» но ему всё же это не удаётся, как не удаётся ему и вырваться из области смерти к новой жизни: в Петушки, он таки остаётся в Москве и погибает в ней в подъезде, откуда начал свой путь. Ёжик же достигает цели — проходит свой путь и свершает метафорическое воскрешение, выбираясь из реки. при помощи божественного «кто-то». Если «Ёжик в тумане» описывает - путь души подкрепленной богом то «Москва — Петушки» описывает путь души отпавшей и стремящейся к богу но всё же на земле так и не сумевшей приблизится к нему.
Сравнение ёжика с Венечкой неожиданное
Тем интереснее читать.
Не-е, подобие надо искать не между этими канделябрами, а между тем канделябром, которым Венедикт Васильевич хотел, скажем так, убить Троцкого.